Дорогой древних святынь: от полной Луны над морем до последнего заката в горах Сакар. Часть XII. Возвращение голоса природы (+Видео)

Читать все части: Часть 1, Часть 2, Часть 3, Часть 4, Часть 5, Часть 6, Часть 7, Часть 8, Часть 9, Часть 10, Часть 11, Часть 12

После разговора с Суреном я ещё долго не мог уснуть. В клубе давно всё стихло. День был насыщенным, а информации оказалось столько, что сознание отказывалось просто отключиться и перейти ко сну. Лёжа в тишине, я снова и снова возвращался мыслями к разговорам последних дней — к рассказам Галины, к истории Кельтского клуба, к мегалитам Сакара, к современному друидическому движению, о котором так подробно говорил Сурен. Постепенно в голове начали соединяться два совершенно разных пласта информации. Первый был связан с тем, что мне удалось узнать о современном друидизме и кельтской культуре. Как объясняли Галина и Сурен, современный друидизм трудно назвать религией в привычном смысле этого слова. Скорее речь идёт о попытке восстановить определённое мировоззрение, отдельные элементы которого сохранились в легендах, мифах, праздниках, поэзии и народной памяти. Сама древняя жреческая традиция исчезла много веков назад, но до наших дней дошли представления о мире, которые когда-то лежали в её основе.

Одной из центральных идей этого мировоззрения является представление о том, что мир живой. Для древних кельтов природа не была набором ресурсов. Лес, река, гора, источник, отдельное дерево воспринимались как части единого живого мира, внутри которого существует человек. Не над ним. Не вне его. А внутри. Человек не рассматривался как хозяин природы. Он являлся частью общего порядка вещей. Другой важной идеей была цикличность времени и жизни. Современный человек обычно воспринимает время как прямую линию, уходящую из прошлого через настоящее в будущее. Кельтское мировоззрение было иным. В нём время напоминало круг. Смена времён года, день и ночь, рождение и смерть, рост и увядание рассматривались как части единого процесса непрерывного обновления. Ничто не исчезает окончательно. Всё меняет форму и вновь возвращается в общий круг мироздания. Мир постоянно движется, но это движение напоминает не прямую дорогу, а бесконечный танец циклов, в котором каждое завершение одновременно становится новым началом.

Особое место занимала память предков. Считалось, что человек не существует сам по себе, а является частью длинной цепи поколений. Отсюда возникало уважение к традиции, исторической памяти и культурному наследию. Не менее важным было понятие вдохновения — Awen. Для кельтов вдохновение воспринималось не просто как творческое состояние, а как способность чувствовать скрытые связи мира и видеть то, что обычно остаётся незаметным. Именно поэтому в кельтской культуре столь важную роль играли поэты, барды и хранители устной традиции. Но больше всего меня заинтересовало экологическое измерение этой философии. Сурен неоднократно подчёркивал, что современное друидическое движение рассматривает природу не как объект эксплуатации, а как партнёра человека. Не как склад ресурсов. Не как имущество. А как часть единого живого мира. И именно здесь мне неожиданно вспомнилось ощущение, которое сопровождало меня уже много лет.

Наблюдая за тем, что происходит в разных странах мира, я всё чаще ловил себя на мысли, что в современной цивилизации постепенно формируется совершенно особое отношение к природе. Разумеется, экологические проблемы обсуждаются практически повсюду. Все понимают необходимость бороться с загрязнением воздуха, воды и почвы, изменением климата и исчезновением видов. Но постепенно происходило нечто гораздо более любопытное. Всё чаще я сталкивался с примерами, которые уже трудно было объяснить одной лишь прагматикой. Появлялись специальные мосты и тоннели через автомагистрали, построенные исключительно для того, чтобы дикие животные могли безопасно мигрировать. Создавались огромные природные территории, где хозяйственная деятельность практически полностью запрещалась. Принимались масштабные программы восстановления рек, болот, лесов и целых экосистем, даже там, где это не приносило очевидной экономической выгоды. Всё чаще звучали разговоры уже не только о защите природы, но и о её собственной ценности.

И всякий раз у меня возникал один и тот же вопрос. Откуда берётся такая настойчивость? Почему отношение к природе постепенно перестаёт быть исключительно рациональным? Почему всё чаще оно начинает напоминать уже не просто экологическую политику, а проявление какого-то значительно более глубокого мировоззрения? До поездки в Болгарию у меня не было ответа. Все эти явления казались отдельными, никак не связанными между собой историями. Именно поэтому новости, которые время от времени появлялись в мировой прессе, воспринимались мной уже не как случайные совпадения, а как своеобразные маркеры какого-то большого процесса.

Я вспомнил новость о реке Уонгануи в Новой Зеландии. После многих лет обсуждений государство официально признало её самостоятельным юридическим субъектом. Река получила собственных представителей, которые могут выступать от её имени и защищать её интересы. Затем я вспомнил другую историю. В Новой Зеландии аналогичный статус получила гора Таранаки — одна из важнейших святынь народа маори. Природный объект был признан не просто собственностью государства, а обладателем собственных интересов. Потом в памяти всплыл Эквадор. Ещё в 2008 году эта страна первой в мире включила права природы в свою Конституцию. Экосистемы получили право на существование, сохранение и восстановление. Фактически природа была признана самостоятельной ценностью, а не просто ресурсом для использования человеком. Затем вспомнилась совсем свежая история. Летом 2026 года небольшой канадский муниципалитет Террас-Водрёй в провинции Квебек принял декларацию, согласно которой деревья признаются живыми существами, обладающими определёнными правами. Среди них — право на жизнь, естественный рост, сохранение целостности и восстановление.

Одновременно происходит ещё одно не менее важное изменение. В управление природными территориями и в принятие глобальных экологических решений всё активнее входят коренные народы. В октябре 2024 года на конференции ООН по биоразнообразию COP16 в Колумбии государства договорились усилить участие коренных народов и местных сообществ в реализации международных природоохранных решений. В Канаде представители Первых Наций участвуют в совместном управлении охраняемыми территориями, в Австралии традиционные сообщества вовлечены в управление национальными парками, а организации коренных народов Амазонии становятся постоянными участниками международных переговоров о климате и биоразнообразии. Получается, что права постепенно обретают не только реки, горы, леса и деревья. В управление планетой возвращаются и народы, которые на протяжении тысячелетий воспринимали природу не как собственность, а как живое пространство, частью которого является человек.

Ещё несколько лет назад подобные новости казались бы фантастикой. Теперь они появляются всё чаще. Именно тогда в голове возникло ощущение странного совпадения. Разумеется, было бы слишком просто утверждать, что решения парламентов, муниципалитетов и судов напрямую выросли из друидизма или кельтского движения. Мир значительно сложнее. История никогда не развивается по одной прямой линии. Но чем больше я размышлял, тем сильнее становилось ощущение, что между этими явлениями существует определённое сходство. Не юридическое. Не организационное. А мировоззренческое. Когда древний кельт говорил, что река является частью живого мира, а современный юрист говорит, что река обладает собственной ценностью и собственными интересами, это, конечно, не одно и то же. Но это уже и не совсем разные вещи. Когда древние народы считали священными рощи, источники и отдельные деревья, а современные муниципалитеты начинают говорить о правах деревьев, между этими идеями пролегают тысячи лет. Но в основе обеих лежит одна и та же мысль: природа — это не просто имущество.

Поначалу эта мысль всё равно вызывала сомнения. Не слишком ли далеко мы заходим, пытаясь наделить природные объекты собственными правами? Не является ли это очередной красивой, но чрезмерно абстрактной идеей? Однако тут же возникал встречный вопрос: а почему бы и нет? Ведь ещё сравнительно недавно, каких-нибудь десять или пятнадцать лет назад, разговоры о правах животных для многих тоже казались излишней сентиментальностью и чем-то запредельным. Сегодня отношение к животным во многих обществах изменилось настолько глубоко, что жестокое обращение с ними уже воспринимается не как частное дело владельца, а как преступление, за которое может наступить уголовная ответственность. И если наше отношение к животным способно измениться настолько быстро и принципиально, почему в будущем не может произойти столь же глубокое изменение отношения к остальной природе? К растениям. К лесам. К рекам. К минералам. К целым экосистемам. В конечном счёте — к самой планете. Возможно, сегодня нам трудно представить подобную систему отношений только потому, что мы всё ещё находимся внутри прежнего мировоззрения, где человек считается единственным существом, имеющим право на собственные интересы, а всё остальное существует лишь для его пользы.

И здесь мне вспомнилось ещё кое-что из рассказов Сурена. Он говорил о том, что начиная с XVIII века Европа переживает масштабное возрождение народных культур. Сначала это происходило в Ирландии, Шотландии, Уэльсе и Бретани. Позже процесс распространился гораздо шире. Возрождались языки, легенды, мифология, традиционные праздники, историческая память. Сегодня фестивали народной культуры собирают десятки тысяч людей. Существуют образовательные программы, исследовательские центры, гранты, фонды поддержки. Сформировалась целая культурная индустрия, связанная с сохранением исторического наследия. Именно тогда в моей голове впервые сложилась гипотеза, способная объединить все эти наблюдения в единую картину. Разумеется, это всего лишь гипотеза. Она ничего не доказывает. История никогда не развивается настолько прямолинейно, чтобы современные законы можно было напрямую вывести из древних верований. Но если посмотреть на происходящее именно под таким углом, разрозненные события вдруг начинают складываться в удивительно цельную мозаику.

Если уже более двухсот лет общество постепенно возвращается к своим культурным корням, если заново открывает древние представления о мире, если традиционные культуры снова становятся частью современной жизни, то почему этот процесс не может постепенно менять и мировоззрение? Почему он не может влиять на отношение к природе, к экологии, к культуре, к образованию и даже к праву? Возможно, разговоры о правах рек, лесов, деревьев и целых экосистем — вовсе не случайная интеллектуальная мода нашего времени. Возможно, современная цивилизация не изобретает новое отношение к природе, а постепенно возвращается к очень древнему способу видеть мир. Не обязательно осознанно. Не буквально. Но через культуру. Через философию. Через экологию. Через право. Как будто спустя столетия начинает просыпаться память о том времени, когда человек ещё ощущал себя частью живого мира, а не его хозяином.

И тогда неожиданно вспоминаются слова Сурена о кельтском понимании времени. Для современного человека время движется по прямой. Для кельтов — по кругу. И если круг действительно однажды замыкается, то, возможно, человечество сегодня не столько создаёт что-то принципиально новое, сколько возвращается к собственным истокам, открывая заново то, что когда-то уже было частью его мировоззрения. Я не знаю, верна ли эта гипотеза. Но именно после разговоров в Кельтском клубе впервые возникло ощущение, что многочисленные события последних десятилетий перестали быть случайным набором фактов и сложились в единую картину. И если это действительно так, то разговор о друидах неожиданно оказывается разговором не о прошлом. А о будущем.

Автор: Валерий Катрук